Татьяна Куинджи: Говорят, что я похожа на прапрадеда
На прошлой неделе в Иркутске завершился областной фестиваль органной и камерной музыки – событие вроде бы негромкое, но очень востребованное настоящими ценителями.
Заметным его гостем стала солистка московского театра «Геликон-опера», лауреат национальной театральной премии «Золотая Маска», заслуженная артистка РФ Татьяна Куинджи. Газета «Областная» встретилась с ней после концерта.
Татьяну Куинджи называют одной из самых интересных оперных певиц нашего времени. В ее репертуаре классические и современные оперы, а также богатый камерный материал. Обладательница лирико-колоратурного сопрано и безупречного исполнительского чутья, она как бы проживает свои вокальные партии. Кстати, именно ее голос не только на сцене, но и в обычной беседе, сразу же обращает на себя внимание. Тихий и в то же время ясный, успокаивающий, он очень хорошо гармонирует со своей хозяйкой, такой хрупкой и женственной, абсолютно не похожей на привычные образы оперных певиц.
– Татьяна Владимировна, как часто вы исполняете камерную музыку, и что вас в ней привлекает?
– В последнее время я пою очень много камерных концертов. Это связано в основном с тем, что пианист Василий Щербаков часто делает такие проекты, и мы с ним хорошо сработались. Кстати, в молодости именно это и было моей мечтой – петь камерную музыку. Но судьба распорядилась так, что я попала в оперный театр, чего никто не предполагал, потому что я очень неоперная по фактуре и у меня в молодости был «маленький» голос.
– Я слышала, что вы прошли сложный путь к сцене.
– Моя мама была певицей, но она не хотела, чтобы я пела, и считала, что мне больше подходит профессия музыковеда. И я окончила институт им. Гнесиных как музыковед и как пианистка. А потом пришла работать в небольшой музыкальный театр и там распела голос. И уехала в Пермский оперный театр. Через пять лет получила «Золотую маску» и меня пригласили в «Геликон-оперу». Так получилось, что я стала работать сразу в двух театрах, поэтому довольно долгое время не имела возможности петь камерную музыку.
Последние пять лет я вернулась к этому, и это хорошо, ведь традиция классического камерного пения у нас в стране очень сильно угасла. И если так будет дальше продолжаться, то публика, которая помнит, что такое романсы Рахманинова, совсем вымрет. Забудут, как слушать серьезную музыку, которая требует больших усилий, как интеллектуальных, так и эмоциональных.
В опере можно следить за тем, что вспыхнуло, что упало, а при камерном исполнении ничего не падает, никто не бегает. Это совсем другое искусство, гораздо более тонкое, такое медитативное, сосредоточенное, за что я его и очень люблю. И рада, что застала остатки серьезной публики, и надеюсь, что удастся воспитать новую. Еще мне нравится, что камерное исполнение – это целиком моя ответственность и решение. Здесь я не выполняю чей-то рисунок и не завишу от воли дирижера, который часто идет поперек моей эмоциональности. В камерном концерте решение зависит от меня и от аккомпаниатора. Это свободное музицирование.
– Вы впервые в Иркутске?
– Да. У нас большой тур, он начался в Чите, Иркутск – второй город, и я с удовольствием езжу. Правда, когда летела в Сибирь, волновалась, потому что знаю, как тяжело по нашей стране путешествовать. И очень рада, что условия здесь сегодня мало отличаются от европейских, появились комфортные гостиницы. Жаль, что с поездами до сих пор плохо. Я помню свои гастроли 15 лет назад, и это было ужасно. Может быть, поэтому я уже давно не предпринимала туров, предпочитая летать на один концерт.
– Как вы строите свой камерный репертуар, каким авторам отдаете предпочтение?
– Мы строим его исходя из возможностей слушателей. Ведь рассчитывать на то, что публика будет готова услышать какие-то очень напряженные и сложные программы, не приходится. Камерные произведения современных композиторов, которых я очень люблю, например Пуленка и Бриттена, приходится дозировать и петь только в традиционных филармонических залах, где точно есть своя публика. Иначе есть риск получить очень тяжелый результат, ведь если людям сложно воспринимать музыку, они начинают уходить или разговаривать по телефону. У нас сейчас нет надежды, что общая культура удержит их от такого поведения. Поэтому там, где я не уверена в публике, я пою, на мой взгляд, достаточно популярную музыку Чайковского и Рахманинова. В Иркутске мы пели еще и Прокофьева, потому что мне сказали, что у вас есть ценители камерного искусства. И если наше сотрудничество будет продолжено, то мы будем приезжать к вам и с более сложными программами.
– Скажите, какое место в вашей жизни занимает пение? Можно назвать его смыслом жизни?
– Конечно, нет. Смысл жизни для меня гораздо шире. Просто, когда я только начинала петь, для меня это была единственная возможность себя реализовать, потому что все мои психофизические данные очень оперные. Я больше актриса, чем певица, и опера для меня была максимальной реализацией того, что мне дал Бог. Поэтому пение – это такой способ выражать себя. Но смысл жизни для меня сейчас гораздо шире.
Я пою на сцене уже 20 лет, и в ближайшее время мне, скорее всего, придется заканчивать эту карьеру. Поэтому я начала работать в другой профессии. Получила образование психолога и устроилась в Алексеевскую психиатрическую больницу. Там я использую в своей работе элементы вокального мастерства, постановки голоса. Это, оказывается, дает очень хороший эффект. Человек находит контакт со своим телом, начинает иначе себя осознавать, избавляется от телесных зажимов.
– Откуда такой интерес к психологии?
– Для актера психология является неотъемлемой частью профессии. Владение актерской профессией – это способность проникать в психологию другого человека, пусть даже персонажа. У меня был очень хороший педагог по актерскому мастерству Олег Кудряшов, который ведет курсы в ГИТИСе. Я считаю, он на сегодняшний день лучший мастер, который готовит музыкальных артистов. Именно он умеет смыкать в человеке музыку, эмоцию и реальность.
Кроме того, я в свое время прошла очень удачную двухлетнюю психотерапию, после которой моя жизнь кардинально изменилась. И поскольку у меня есть собственный положительный опыт, то когда возник вопрос, как строить свою жизнь дальше, неудивительно, что я обратилась именно к этой области. Я поступила в Московский государственный университет психологии и педагогики, и это оказался прекрасный вуз, в котором преподают действующие терапевты и психологи.
– Психология помогает людям справиться с внутренними проблемами, пение совершенствует их духовную красоту. Эти два стремления приблизили вас к гармонии с самой собой?
– Конечно, я за эти пять лет очень сильно изменилась. Ведь актеры, как правило, существа некоординированные, негармоничные и неудачные. Задвинутые в свою профессию и очень напуганные борьбой за роли. Слава Богу, что меня от этого Господь оградил и я смогла построить дом, вырастить сына и посадить деревья (смеется). У меня прекрасная семья. Я как раз очень хочу по возможности помогать людям обретать полноценную жизнь. Не замученную, не замороченную, не привязанную к профессии. Мне кажется, это сейчас очень важно в нашей стране. Ведь если посмотреть на наших людей, то видно, что они по-прежнему очень напуганы. Их нужно освобождать по возможности, давать им ощущение свободы, право выбора, достоинство, успешность. Вот это уже ближе к смыслу жизни.
– И все-таки, какие оперные роли наиболее совпадают с вашими актерскими возможностями?
– Я очень банальна. Я люблю Виолетту в «Травиате» и Марфу в «Царской невесте», потому что они дают возможность полностью реализовать все, что у меня есть в голосовом и актерском отношении. Это для меня наиболее полноценные работы.
– А роль Лолиты в опере Родиона Щедрина?
– О, это было ужасно (смеется)! Нет, это был такой эксперимент. Я пою очень много современной оперы, и никуда от этого не денешься. Но для меня это был стресс, потому что возраст героини 12 лет, а мне тогда уже было 40. Это очень непросто, приходилось и худеть, и имидж выбирать очень осторожно, чтобы не разрушить образ. Благо, оперный театр предполагает большое удаление от зрителя и снимает возрастные рамки. Но все равно это было тяжело, и по музыке в том числе. Но для театра это нужный эксперимент. Хотя, вы знаете, все современные оперы живут только на премьере, потом зрители перестают на них ходить. Все это, как правило, фестивальные постановки.
– Правда, что вы живете в доме сестры Станиславского?
– Да, только это не дом (смеется). Это бывший каретный сарай в имении сестры Станиславского. Мы его перестроили, сделали из него замечательный дом. Теперь у нас красиво, уютно, есть большой сад. И удивительное совпадение: сестра Станиславского – Алексеева, ее супруг был как раз тем человеком, который дал деньги на основание Алексеевской психиатрической больницы, в которой я сейчас работаю. Представляете, как сошлось. Все-таки пути Господни неисповедимы, но когда их прослеживаешь, они создают такое удивительное плетение судьбы, и это так красиво.
– Вы верите в судьбу или в Бога?
– Я верю не в судьбу, а в Божью волю. Она не указывает один путь, а дает нам варианты, и в этом выборе наша свобода.
– Вам наверняка часто задают этот вопрос – кем вам приходится известный художник Архип Куинджи?
– Да, мне его всегда задают. Я его двоюродная праправнучка. У нас есть семейное предание, мне его отец рассказывал, что братья поссорились и разошлись на всю жизнь. Связано это якобы с тем, что Архип Иванович очень бережно хранил секрет изготовления своих красок, которые обладали удивительным свечением, и заподозрил своего брата-ретушера, что тот хочет его разгадать. И он вроде бы прервал с ним общение. Но не знаю, насколько это соответствует истине.
– А как вы относитесь к творчеству своего прапрадеда?
– У нас с ним, на мой взгляд, очень похожее восприятие природы, мне очень нравятся его пейзажи. Это, наверное, единственное, что нас роднит. Правда, мне иногда говорят, что я очень сильно на него похожа, имея в виду сохранившиеся портреты. Я не знаю, я как-то бородатого дяденьку с собой не ассоциирую (смеется). Но мне это говорили уже несколько человек. И в общем я рада. Наверное, это наши общие греческие корни.
