Иркутские гавроши

Егорка Паньшин -- исключительный типаж для душераздирающего рассказа о бродяге. Ему всего-то 12 лет, но повидал столько, что на десятерых хватит. Его жизнь -- это какой-то триллер.

На войне не был, а покойников насмотрелся -- не перечесть. Это когда в морге одну зиму провел. Битым не раз бывал до полусмерти. Особенно старался его на тот свет родной отец спровадить, когда Егор не мог организовать бутылку "катанки". С голоду не пухнул, но зато чуть однажды не отравился рыбиной, найденной в мусорном контейнере. И в Чечне чуть было не оказался, и богачом мог сделаться, забравшись в особняк к миллионеру. Да струхнул взять кошелек с долларами, только съестным в холодильнике поживился.

Жил одним днем, далеко в будущее не заглядывая. И не думал, не гадал, что о его будущем думают другие. Те, кто этим занимается. Его взяли "тепленьким" из колодца. Егорка этот колодец облюбовал на зиму. Его до сих пор обида распирает -- столько времени подыскивал по душе убежище, а когда нашел и провел кой-какое благоустройство, оказалось, что все труды напрасны. Особенно жалко телогреек, позаимствованных на стройке. И по двум, припрятанным под трубами, плиткам шоколада сердце ноет. При воспоминаниях о них, прослезиться хочется. Правда, в заведении, куда доставили Егора, он заметил, на сладкое не жмутся. И даже фруктами балуют. А еду приносят, как в лучших домах Парижа, на блюдечке да в тарелочке. Каши всегда -- гора, котлеты горячие, мухами не засиженные. О хлебе и речи даже нет. Сколько надо, столько и берешь. Но курить, чтоб им лопнуть, не дозволяется. Плохо еще и то, что какую-то болезнь матерщинную нашли, кажется, педикулез называется. Голову намазали вонючей жидкостью, говорят, все пройдет.

-- А дышать-то как? -- обижается Егорка.

Ходит он по изолятору, уже вторые сутки изучает его стены и искренне недоумевает на действия взрослых. Что-то странное в них. Бить не бьют, матом не кроют... Все приседать заставляют, сердце слушают да жалостливые слова говорят.

В слегка плутоватой, но все же искренней головке Егора роятся мысли с вопросительными знаками, одна противоречивее другой. Особенно его печалит то обстоятельство, что пальцем не трогают. Ну, хоть бы один подзатыльник дали. Подозревает он неладное во всем. Но и в его дикарской душе уже "лед тронулся". Затаившийся в ней осторожный зверек расслабляется. И временами его озаряют вспышки восхищения: "Вот ведь жизнь-то бывает!"

Удивляет Егора отдельная кровать, одеяло, подушка. Штаны и рубаха -- клевые, ни пятнышка грязи. Даже зубную щетку дали. Обещают и того больше. Ежедневный душ, зарядку, игрушки, компьютер...

О самом главном Егор еще не знает. Пока его посвящают в мелочи, а ждет его целая серия открытий. Узнает он, что дом, где его поместили, называется Социально-реабилитационный центр для несовершеннолетних Иркутска, что вместе с ним в нем будут жить вплоть до исполнения восемнадцати лет еще 59 таких же бездомных горемык.

Десять лет назад этот двухэтажный особняк находился в распоряжении детского сада. Затем в его стенах исполняли ритуальные службы кришнаиты. И теперь снова справедливость взяла верх -- в него вселились дети. Стало это возможным благодаря инициативе Иркутского авиационного производственного объединения, передавшего свою собственность мэрии Иркутска, которая, выделив деньги, провела реконструкцию здания с помощью строительно-производственной фирмы "Кварц". Был этот дом еще на днях облупившимся и "слепым" от выбитых в окнах стекол. После ремонта его не узнать. Теперь он по архитектурному облику не уступает лучшим строениям поселка авиастроителей.

Все окна весело "стреляют" солнечными зайчиками, прилегающая территория взята в зеленое кольцо из свежих кустарников и цветов. В полную боевую готовность приведена арена будущих схваток -- спортивный городок, с разметившемся на нем футбольном поле, и баскетбольная площадка. В самом здании будут располагаться помещения для проведения медико-психологической адаптации детей, мастерская по рукоделию. Ждет ребятишек встреча с производственными мастерскими в ПТУ и в школе рабочей молодежи...

В свои двенадцать лет Егорка еще и писать-то как следует не умеет. Но за таких как он, в приближающемся сентябре, возьмутся ближайшие школы района и своя местная, рассчитанная на 12 человек. Когда Егор узнал об этом, его сердце совсем готово оттаять и распахнуться. В горле его запершило, а в висках запульсировали давно забытые слова благодарности.